[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм (СИ) - Лиманский Александр

Кира задержалась. Стояла у борта, сканируя линию деревьев оптикой винтовки. Убедилась, что вертолёт не вернётся. Потом забралась внутрь и захлопнула люк.

Я сел за руль. Двигатель «Мамонта» заревел с пол-оборота, дизель загудел в корпусе, как раздражённый бык, и тяжёлая машина качнулась, снимаясь с места. Колёса вгрызлись в мягкий грунт поляны, выбрасывая комья земли и листьев. Маскировочная сеть сползла с корпуса и осталась лежать в траве.

Я выкрутил руль, направляя «Мамонт» к просеке, уходящей на юг, в глубь джунглей. Прочь от шахты, прочь от дохлого улья, прочь от этого места, где мы потеряли больше, чем нашли.

За спиной, в десантном отсеке, раздалось мычание.

Гризли приходил в себя. Веки дёрнулись, разлепились, и мутные глаза уставились в потолок отсека, пытаясь сфокусироваться. Зрачки плавали, рот приоткрыт, и вместо слов из горла вырывались хриплые, мокрые звуки. Он попробовал пошевелить руками, обнаружил проволоку, дёрнулся и тут же застонал от боли в раздробленных пальцах.

Кира сидела напротив. Спокойно, прямо, положив винтовку на колени стволом к Гризли. Медленно, с тем металлическим лязгом, который в замкнутом пространстве десантного отсека прозвучал громче выстрела, она отвела затвор назад и зафиксировала его в открытом положении.

Пустой патронник зиял чёрным прямоугольником, но Гризли этого видеть не мог. Он видел ствол. И глаза Киры над ним.

— Ну а теперь, гнида, — голос у неё был ровный, холодный, с той вежливой интонацией, от которой хочется вжаться в стену, — мы узнаем, какого хера тут происходит.

Глава 13

«Мамонт» ломился через джунгли с упрямством бронированного носорога, не знающего слова «объезд». Подвеска стонала на каждой кочке, ветки хлестали по корпусу, как розги, и толстые стебли папоротников ложились под колеса с хрустом, от которого казалось, что мы едем по полю из хвороста.

Двигатель работал на средних, ровно гудя, и вибрация от него проходила через кресло, через позвоночник, через зубы, привычная, почти успокаивающая вибрация тяжёлой машины, которая знает, куда едет, даже если водитель не вполне уверен.

Я вёл. Руки на руле, глаза на дороге, если полосу примятого кустарника можно было назвать дорогой. Камера заднего вида транслировала на маленький экран в углу приборной панели картинку из десантного отсека, зернистую, подрагивающую, но достаточно чёткую, чтобы видеть, что происходит за моей спиной.

Происходило следующее.

Фид стоял на коленях перед открытым оружейным рундуком и с лязгом, злым, методичным, вгонял патроны в пустые магазины. Один за другим.

Щелчок.

Щелчок.

Щелчок.

Каждый патрон входил в магазин как личное оскорбление, нанесённое Гризли, и Фид заряжал их с той яростной педантичностью, которая означала, что внутри него что-то перегорело, а на замену пришло что-то другое. Жёстче. Злее.

Док копался в медицинском ящике, пересчитывая инъекторы, перевязочные пакеты, антидоты. Его руки двигались привычно, на автомате, и он тихо бормотал себе под нос инвентарную опись, как молитву.

Кира сидела на скамье, положив на колени тяжёлую коробку с бронебойными патронами. Каждый патрон она брала двумя пальцами, осматривала, поворачивая перед глазами, проверяя гильзу на вмятины, и с негромким щелчком вставляла в магазин снайперской винтовки.

Методично. Аккуратно. Пять патронов. Десять. Пятнадцать. Полный магазин. Она примкнула его к винтовке, передёрнула затвор и встала.

На полу десантного отсека, между скамьями, лежал Гризли.

Связанный. Руки за спиной, стянутые пластиковыми стяжками так туго, что пальцы побелели. Пальцы, впрочем, белели не только от стяжек. Три пальца на правой руке торчали под неправильными углами, раздробленные, вздувшиеся, синюшные.

Гризли мычал. Морщился. Ворочался на рифлёном полу, пытаясь устроиться так, чтобы стяжки не впивались в запястья. У него не получалось.

Кира встала над ним. Ствол винтовки смотрел в пол. Фонарь на потолке отсека бил сверху, и Кира в его свете отбрасывала длинную тень, накрывшую Гризли целиком.

— Какого хера происходит? — спросила она.

Голос ровный. Спокойный. Без интонации, нажима или угрозы. Вопрос, заданный тоном, которым спрашивают время на остановке.

Гризли поднял голову. На его лице мелькнула гримаса, которая могла быть попыткой ухмылки, а могла быть судорогой от боли в раздробленных пальцах. Он открыл рот, и я видел по камере, как губы сложились в слово, начинающееся на «п» и содержавшее адресат, совпадающий с Кирой.

Кира не изменилась в лице. Ствол винтовки опустился. Палец лёг на спусковой крючок.

Выстрел.

Грохот в замкнутом стальном пространстве десантного отсека ударил по ушам, как кувалда. Я дёрнулся в кресле, хотя сидел в кабине, отделённой перегородкой, и эхо выстрела прошло через металл, через стёкла, через весь корпус «Мамонта». В отсеке, судя по камере, стало на мгновение бело от дульного пламени, и запах сгоревшего пороха и озона хлынул в вентиляцию.

Гризли заорал. Дёрнулся в стяжках, выгнулся дугой, и его лицо, которое секунду назад пыталось ухмыляться, стало серо-белым. Пуля пробила рифлёный пол «Мамонта» в миллиметре от его правого уха. Я видел отверстие, аккуратное, с загнутыми вниз краями, из которого тянулся дым. И видел ухо Гризли, точнее, то, что от него осталось: мочка была срезана ударной волной, и кровь текла по шее тонкой ниткой, впитываясь в воротник комбинезона.

Кира стояла неподвижно. Ствол дымился.

— Отставить пальбу в транспорте! — рявкнул я из кабины, и голос отразился от стальных стенок отсека. — Пробьёшь проводку, пойдём пешком!

Не потому что жалел Гризли. Потому что жалел «Мамонт». Под полом десантного отсека проходили силовые кабели трансмиссии и топливные магистрали, и бронебойный снаряд мог прошить их насквозь, оставив нас без машины посреди джунглей с полным боекомплектом и нулевой мобильностью. Приоритеты говорили сами за себя.

Кира опустила ствол. Медленно. Показывая, что подчиняется приказу, но не отказывается от намерения.

Гризли лежал на полу и тяжело дышал. Кровь капала с мочки уха, формируя маленькую лужицу на рифлёном металле. Он слышал. Он понимал. Следующая пуля пойдёт не в пол.

— Его называют Пастырь, — голос вышел хриплым, придушенным, с присвистом, как у человека, которому в ухо только что прилетела ударная волна от крупнокалиберной пули. — Человек в Чёрном. Работает на «Семью». На верхушку. Даже Штерн у него на побегушках.

— Что он делает? — спросила Кира.

— Управляет тварями. Местными. Рапторами, мутантами, не знаю чем ещё. Как марионетками. Через нейроинтерфейс, через слизь, через какую-то хрень, которую я не понимаю. У него технология, которой ни у кого нет.

— Что он хочет? — задала следующий вопрос Кира.

— Контроль. Армию. Ту самую, которую «Химера» пыталась создать. Только «Химера» сдохла десять лет назад, а Пастырь продолжает работу. В другом формате. Данные с серверов нужны ему, чтобы…

Фид шагнул вперёд. Его ботинок занёсся над рёбрами Гризли. Наёмник сжался.

— Кучер! — голос дрогнул, из хриплого стал визгливым, и Гризли повернул голову к камере, глядя прямо в объектив, прямо мне в глаза. — Стой! Я знаю про «Восток-5»!

Руки на руле сжались. Пластик скрипнул.

— Я знаю, зачем Пастырь туда пошёл! — Гризли говорил быстро, захлёбываясь словами, потому что ботинок Фида висел над его рёбрами, и времени на красноречие не было. — Знаю, что там сейчас происходит! Довези меня до безопасного места, и я всё расскажу! Всё! Убьёте меня, и хер что узнаете!

«Восток-5». Два слова, от которых в груди что-то дёрнулось, болезненно и остро, как дёргается нерв, задетый иглой стоматолога. Сашка, предположительно мёртвый, потому что связи с «Пятёркой» не было уже чёрт знает сколько, и никто не мог сказать, что там на самом деле.

Гризли знал. Или утверждал, что знал. Наёмник, предатель, крысятник, который бросил нас умирать и украл серверные диски. Его слово стоило примерно столько же, сколько обещание скорпиона не жалить лягушку. Но «Восток-5» было единственным, что он мог предложить мне.